...THEY PULL ME BACK IN

Сонька!

Sat, 23 Dec 2006 21:00:13 GMT

Пиздец. Диск слушаю - сборник в духе Других, ну того что они у себя гоняют. ТАк вот песняк бренчит со словами "В один прекрасный день тебе захочется, чтобы я была твоей подружкой":)))))))))))) ужоснах!

"Стой близко", Том/Кейт, НЦ-17:)

Sun, 22 Oct 2006 20:26:59 GMT

Глава 1
Глава 2.
Эпиграф:
- Вы мне лифчик порвали! А я на практике!
- Вы мне размер оставьте – я вам из бревна новый выпилю.
(один глупый, но милый отечественный фильм, богатый цитатами)

<Кейт стояла под душем и не шевелилась, запрокинув голову. Не было такой стены, к которой можно было бы прислониться и замереть. На пол садиться Кейт брезговала. Но если бы можно было уснуть вот так – стоя под горячим душем, - она бы уснула немедленно.

Кафель под ногами нагрелся от воды и, не смотря на брезгливость, Кейт уже подумывала – а не лечь ли на теплый пол, прямо под струи горячей воды, и не поспать ли? Прямо так, голой, свернуться клубком, принять позу эмбриона и, обняв колени, сладко спать много часов подряд. И пусть Большой Дядька тычет в нее из-за угла палкой от швабры, пытаясь разбудить, пусть гогочет и гремит цепями…или дверцами железных ящиков.

Она закрыла глаза и мысленно, в голове, писала письмо своей матери. У Кейт был неаккуратный круглый почерк, какой-то детский – ей редко в жизни приходилось писать. Она почти видела перед собой тетрадный лист и чувствовала холодную гладкую ручку в пальцах.

«Дорогая мамочка!

Здравствуй. Как я рада!

Я в порядке. Всю неделю я старалась вести себя хорошо. Я не выпивала и не курила, потому что нечего. Не занималась сексом, потому что не с кем, и, клянусь тебе, совсем не хочется.

У меня дома прибрано, потому что я там уже давно не живу. Я много времени провожу на свежем воздухе, веду активный образ жизни, как ты и хотела, как ты и советовала мне когда-то. Общаюсь с людьми.

Забери меня отсюда, пожалуйста. У меня здесь ни друзей, ни подружек.

У меня скоро начнутся месячные, и болит внизу живота, а пожаловаться некому. Никто не принесет шоколадку и не даст таблетку. Не одолжит прокладку. Ни одна сволочь.

В этом душе, мама, прямо сейчас, я чувствую чей-то внимательный жадный взгляд на своей спине и голой заднице. Подожди секунду, не уходи – я обернусь посмотреть».

Кейт оборачивается и ничего не видит. Не видит того маленького Большого Извращенца, которого здесь, наверное, и не было. Войди он сюда, эта мясная туша – затряслись бы стены. Задрожали бы оконные стекла. Такой громила не может передвигаться тихо, не может входить и выходить незамеченным. Ему закрыты подступы к замочным скважинам женских уборных.

«Я вернулась. В конце концов, чего стыдиться? Было бы, что беречь…правда ведь? Нашла сокровище».

Кейт не знала точно, сколько времени провела под душем, но чувствовала, что очень много. Думала остаться там до тех пор, пока мужик, устав ждать, не вломится в душевую кабину с палицей в руках и волосатой грудью вперед. Кейт будет готова. Кейт не растеряется. Она скажет:

– Эй! Привет, жирный старый хрен. Что выпялился – пасть замкнуло, козел? Думаешь, я тебя боюсь? Думаешь, боюсь?

Все это она выплюнет ему в лицо, и он, напустив на пол, помчится за банными тапками для нее, задевая по пути толстым задом дверные косяки.

Но минута шла за минутой – вот уже больше часа прошло, - а Кейт никто не беспокоил. Она ничего не слышала, кроме шума воды и собственного дыхания – никто не входил, не выходил, не кашлял, не стучался, не торопил. Может, он уснул? Или вообще ушел домой? Или вышел покурить и забыл про нее? А, может, он присел у двери и тихо умер от старости? А?

Кейт стояла под душем до тех пор, пока не стало трудно дышать от пара и не заныло сердце. Тут только она поняла, что может скончаться прямо сейчас и никто не заплачет.

Тогда Кейт сделала чудо – нашла в себе силы убрать с лица мокрые волосы, протянуть руку и закрыть кран. Шум стих.

Шлепая босыми ногами по полу, она завернулась в большое пушистое полотенце и вышла из кабинки. Подошла к железному ящику с одеждой. Открыла его.

И тут грянул гром среди ясного неба.

Кейт посмотрела направо. Посмотрела налево. Ожидала вот-вот увидеть ответ на вопрос – как вышло так, что чертов боров был здесь, пока она мылась, пялился на нее, открывал грохочущую железную дверь шкафчика, забирал ее одежду, а она ничего не слышала? Ни звука, ни шороха!

- Эй! Где моя одежда?!

Она кричит это куда-то в потолок, как будто мужик сидит там, на люстре, и плюет на нее сверху. На нее и на ее офигенную проблему. Слабое эхо подхватывает ее слова. Она прекрасно слышит, какой писклявый и противный у нее голос – он срывается, дребезжит и выдает с головой ее стыд. Не страх, не отчаяние, не возмущение – жгучий, удушливый стыд, смущение, от которого пылает лицо, и слезы наворачиваются на глаза.

Она крутит головой, смотрит на окна, на люк вентиляционной шахты, на дверь, ожидая, что сейчас оттуда вылетят ее вещи, смятые в грязный, вонючий комок, которые швырнет туда чья-то могучая, наверняка щедрая на побои рука.

Случайно ее взгляд падает на соседний шкафчик. Полоска пластыря налеплена на него, а на ней большими, жирными, печатными буквами ровно написано: «Надень ЭТО».

Съешь меня!

Выпей меня!

Сука!

Что за игру ты затеял, Большой Тупой Урод? Откуда в тебе, здоровом на вид, столько гнусных и пакостных извращений? Сейчас она откроет дверцу шкафчика, а там – еще одна записка. Она приведет ее к новому ключу, а тот – к следующему, и так она будет ломать башку, разгадывать загадки, решать ребусы, шарады, шлепать босиком по холодному полу, считая шаги и боязливо прижимая к груди полотенце, чтобы оно не упало, в поисках, чего уж там – хотя бы трусов, пусть даже грязных.

Кейт охватывает такая ярость, что она кидается к шкафчику и с грохотом распахивает дверцу. Что там? Что надеть? Кандалы? Белый халат, весь в крови? Половинку лифчика?

Кейт вынимает из шкафчика простенький летний сарафан в цветочек и смотрит на него с таким отвращением, как будто громила-шутник подложил ей в нижнее белье дохлую крысу.

Черт возьми. Какая честь. Не пожалел для нее своего лучшего платья.

А у него плохой глазомер. У Кейт третий размер, а платишко с трудом дотягивает до второго. Попробуй сам его надеть, ослиная задница – может, на тебя оно лучше налезет?

Кейт надевает платье, протирает полотенцем большое, запотевшее зеркало, и чувствует жестокое разочарование. Платье сидит безупречно.

Кейт не нравится этот фасон. Грудь слишком открыта, а на животе – жатые, простроченные складки. Талия завышена – модель для низкосрачек. Глупые декоративные тесемки свисают от груди до пупа, и будто говорят: «Эй, дерни меня – увидишь, что будет!». А ни черта не будет, потому что они декоративные!

Кейт смотрит на себя в зеркало и не нравится себе. Ей не идет это платье. Это дурацкий деревенский сарафан – для какой-нибудь тощей простушки из лесной глуши, и рисунок на нем паршивый – сопливые цветочки непонятной породы и не сочетающейся расцветки.

Кейт стоит рядом с входом в душ, и боковым зрением видит дверной проем. Он пуст. Никого.

Она стояла так пару минут, тщетно пытаясь спустить платье и поместить его талию туда, где ей положено быть – на талию Кейт, ерзая, передергивая плечами и терзая край юбки. Стояла до тех пор, пока сбоку – со стороны входа, - не прозвучал долгий, громкий, восхищенный свист.

Кейт показалось, что кто-то сыпанул ведро льда ей за шиворот.

Она повернула голову вправо и все, что она увидела – громадный белозубый оскал и блестящие глаза, светящиеся безумным, лихорадочным весельем. Восхищением. Чертовым слюнявым щенячьим восторгом!

Кейт вспомнила Сойера. Сойер умел смотреть на женщин – это была его работа. Пусть Сойер знал всего три аферы и больше ничего, воспроизводил каждую из них в точности, слово в слово, безо всякой отсебятины и творчества, по много раз. Пусть Кейт отлично знала невеликую цену его взглядам, и пусть Сойер знал, что она знает, и пусть ничего нового и интересного не было в этой игре – Кейт хотелось хихикать в кулак, краснеть и повизгивать, когда Сойер смотрел на нее взглядом профессионала. Кейт никогда этого не делала, но хотелось. Хотелось быть глупой, визгливой хохотуньей, хотелось легкомысленно, не думая, изменить с Сойером любому другому мужчине, и отдать ему за раз все свои бабки.

Потому что Сойер смотрел так, что, казалось, еще миг – и на месте Сойера останется большая липкая лужа. Сойер смотрел то влажно-жарко, то липко-сладко, улыбаясь так, будто это не всерьез, и это было ужасно глупо и смешно, но приятно.

Большой мужик смотрел иначе. И вся его биография была написана на его лице. И вся его анатомия и физиология. Флора и фауна. Ох.

Руки Кейт мгновенно стали лишними. Она быстро скрестила их на груди, будто пытаясь прикрыться, но запуталась в них. Кейт запуталась в собственных руках, а Халк продолжал скалиться, и чем хуже ей делалось – тем шире становился его оскал, наглее его взгляд, ближе его рожа.

Кейт скрестила руки по-другому. Скрестила и уставилась в пол. Ничего не происходило, ничего не менялось, и тогда Кейт закатила глаза к потолку, а потом снова потупилась.

Эх, мужик. Эх, чертов злобный бегемот - свиная туша. Разве ты не видишь сам – слишком много тебя было за последние два дня! Слишком много тебя в этом душе. Слишком много тебя на гребаном острове – куда ни плюнь, везде ты со своей рожей, похожей на страшную, глумливую, гротескную маску, по которой кто-то потоптался в армейских бутсах.

- Пошли, Кейт. Он ждет.

Там живут гориллы…злые крокодилы…будут вас пытать, бить и обижать…. Карабас-Барабас, проклятый жирный пень, мне ТАК хочется сказать тебе, как сильно я устала.

Он смотрит на нее грустно и сочувственно, а ей хочется сесть на пол, уткнуться лицом в колени и закрыть глаза. Берите ее подмышку, тащите, кидайте с обрыва в море, вешайте за ноги, пришивайте яйца шимпанзе. Ей лень самой скончаться – прикончите ее.

Послушайте, мужчина. Не донесете ее до места назначения на плече? Ноги отказываются ей служить. И голова не высохла.>

Стой близко, Том/Кейт, НЦ-17:)

Sun, 22 Oct 2006 00:46:08 GMT

Название: Стой близко
Автор: artful_dodgess ака Финка
Рейтинг: НЦ-17, - о, да, наконец-то я могу это написать!!!
Пейринг: Том/Кейт, - о, я не верю своему счастью!
Жанр: роман, ангст – в некотором роде. Кто ошибочно считает Тома геем – пусть думают, что это АУ (но на самом деле это чистая правда).
Варнинг: strong language, то есть грубые выражения. Но без мата – не пугайтесь, если кто нежный.
Дисклеймер: ну ребя-я-я-я-ята…ну какой дисклеймер…обижаете, честное слово. Я отрекаюсь от прав на Лост, и на Других. Я не хочу заработать на них денег, я хочу с ними жить и рожать Бену детей.
Размещение: только предупредите, чтоб я знала, где отзывы новые читать.
Саммари: А саммари очень простое – первые две серии третьего сезона, Том/Кейт. Помесь моментов, бывших в сериях, с аушно-нцшными моментами.

От автора: 1) Том не гей и никогда им не был, и даже если все сценаристы хором будут верещать, что Том – главный любитель анального секса в этом мире, не поверю ни на секунду. Мне глубоко безразличны крутые западные спойлеры, в которых сказано, что Том – гей. Я ничего не имею против геев – пусть они живут промеж своих, как хотят, но Тома я им не отдам. 2) Это мой первый ангст. Если честно, он получился какой-то странный, и это не совсем ангст. Точнее, будь это ангст – вышел бы ООС Кейт. НО! Кейт здесь делает и говорит все в точности по канону, а все, что между…это авторское видение. Авторский пересказ мыслей и чувств Кейт, ибо она за доли секунды все это подумать не сможет, а автор – припохабленная зловредная тварь, поэтому осторожно.

Я ПОСВЯЩАЮ ЭТО СОНЬКЕ АКА МАЛЕНЬКОЙ С АКА NEDDLE, разделяющей мою страстную любовь к Другим, в частности, к Тому, и любящей этот пейринг, и той Соньке, которая хотела это прочитать.

Эпиграф ко всему, что связано с Другими и, в частности, с этим фиком:

- <…> Предположите, что и нас считают чудищами, ибо мы безобидны. Предположите, что и нас считают безумными, ибо мы кротки.
- Я не кроток!
- Товарищ Уизерспун говорит нам, что он не кроток, - сказал Грегори. – Как мало он знает себя! Да, слова его странны, вид его дик и даже неприятен, лишь взор глубокой и чуткой дружбы рассмотрит под всем этим истинную кротость, о которой не ведает он сам. <…> Мы просты, как они – посмотрите на товарища Уизерспуна. Мы скромны, как они, - посмотрите на меня. Мы милосердны…
- Нет! – возопил Уизерспун Бархатная Куртка.
- Мы милосердны, повторяю, - яростно продолжал Грегори, - как первые христиане. Однако их обвиняли в людоедстве. Мы не людоеды.
- Позор! – крикнул Уизерспун. – А почему?
- Товарищ Уизерспун , - с лихорадочной веселостью сказал Грегори, - хочет знать, почему его никто не ест. (смех) <…> Наше общество стоит на любви…
- Нет, - заорал Уизерспун. – Долой любовь!
- …стоит на любви, - повторил Грегори, скрипнув зубами, - и потому нетрудно угадать, какие цели оно преследует, и какие цели стану преследовать я. Презрев наветы тех, кто видит в нас человекоубийц и врагов общества, мы не утратим достойной отваги и спокойной, твердой разумности. Мы будем стремиться к вечным идеалам братства и простоты.

(Г. К. Честертон, «Человек, Который Был Четвергом»)

< ГЛАВА 1.
Эпиграф:
«Он, может быть, и enfant terrible анархизма, но, право же, ему следовало бы что-то сделать со своими прыщами!»
(Дж. М. Кутзее, «Осень в Петербурге»)

И надо ж было так случиться – первым, что она увидела здесь, оказались его ботинки. Большого мужика с фальшивой бородой.

В облике Синей Бороды он внушал Кейт сильный страх, потому что был огромен, силен и безжалостен, будто не знал ни сомнений, ни милосердия. Оба раза, когда они встречались, он хрипло хохотал басом и глумливо скалился из пушистой бороды. Мужик был так спокоен и так зловеще добродушен, что Кейт тошнило от страха при одном звуке его голоса. Весь опыт предыдущей жизни, полной испытаний, плохих людей и злых, опасных мужчин пошел прахом. Потому что, как бы хорошо этот мужик ни говорил по-английски, Кейт знала наверняка – он неподкупный, свирепый варвар за маской глумливого громилы с лесоповала, с которым нельзя договориться или сторговаться, которого не выйдет купить, уговорить или разжалобить, обвести вокруг пальца. Не выйдет обмануть. Не выйдет – о, мамочка, - соблазнить. Ему нельзя ничего объяснить или доказать. Разумный довод налетит на белозубый, звериный оскал, неверный шаг – на огромный, пудовый кулак.

В облике Белого Человека Кейт узнала его не сразу и только по глазам – подвижным, живым и блестящим, которых не скроешь бородой, и цвет которых невозможно определить.

Вспомнилось «Спасибо, что заметила, Кейт». Пожалуйста, козел.

- Проснись и пой, Кейт! – его хриплый бас отозвался болью в раскалывающейся башке, но развеял последние сомнения – это он, громадная туша из Каменного века, полтора центнера живого мяса из ночного кошмара.

Хотелось пить - Кейт чувствовала себя как с похмелья: в глазах – песок, во рту – конюшня, вот только пьянка на этот раз вышла невеселая.

Убрав с лица волосы, она попыталась встать на ноги, но пошатнулась и ухватилась за скользкую, холодную стену, выложенную кафелем. Что шумит? Шумит душ. Брызги отскакивают от пола и разлетаются в разные стороны – на ее лицо и на его гребаные ботинки.

Как тебя…?

Он стоит, прислонившись к стене и сцепив руки на пузе. Этот мужик не брезгует пивом. Смотрит на нее так, будто приготовил чертовски неприятный, но остроумный сюрприз – нагло и плотоядно, - но теперь ей, почему-то, совсем не страшно. Чертов каннибал пялится на нее, как на бифштекс с кровью, но что за бред – лучше быть съеденной без масла, чем закатывать истерику с такой тягучей, гадкой болью в голове и во всем теле.

Она смотрит на него прямо – мутным, но осмысленным взглядом, - и думает о нем, потому что больше думать не о чем - больно думать.

Такую рожу встретишь не каждый день – Кейт еще не приходилось бывать в душе с такими красивыми мальчиками.

- Где я?

Зачем спросила? И так ясно - она в каком-то…общественном душе, вроде тех, что делают в бассейне. Здесь довольно чисто и аккуратно – спасибо тебе за это, животное. Спасибо, что здесь не размазано по стенам. Спасибо.

Так зачем этот вопрос? Не думает же она, что он ответит?

- Ты же не думаешь, что я отвечу?

Он почти не улыбается, но Кейт готова поклясться – он недавно вкусно и сытно пожрал, он доволен погодой, собой, своей жизнью, этим душем, бежевым кафелем и обреченным, молчаливым согласием Кейт. Нет, она так не думает - все верно, как и должно быть. Она почти слышит его хриплый грудной смех, и смех этот над ней – жалкой, глупой, трусливой и лохматой.

Она смотрит на его довольную сытую рожу, глядящую на нее весело, - даже игриво, - но с каким-то затаенным, зловещим и сильным чувством. Глаза его темнеют с каждой секундой, будто это страшное чувство становится сильнее, разгорается, и неумолимо крепнет в его голове какое-то решение. Она смотрит, и чувствует себя не несчастной жертвой, а облажавшейся дурой. Как будто она шла по улице в дорогом наряде и, засмотревшись на облака, провалилась в чертов люк, полный канализационного дерьма. Как будто она все сделала неправильно от начала до конца, и не по чьей-то вине – не по вине Майкла, не по вине Джека, не по вине этого мужика, - а только по собственной бесконечной глупости и слабости.

Кейт отводит взгляд – проще смотреть в пол, чем на его морду. Эта морда отражает пошлость и двусмысленность ситуации, которой Кейт не понимает, но чувствует, не может высказать, но чертовски стыдится.

Ах, да. Вот что важно сейчас. Вот что сейчас важнее всего на свете.

- Где Сойер и Джек?

Звук собственного голоса на удивление сильно бьет по мозгам. Виски отзываются тупой болью, и Кейт жалеет, что лишний раз раскрыла рот. Ну? Где они? Ты раздавил им черепные коробки своими клешнями?

И тут он делает страшную вещь. Такую страшную, что сердце Кейт, с силой ударив изнутри в грудную клетку, будто вовсе перестает биться. Он отрывается он стены. Он делает шаг по направлению к Кейт, и этот шаг кажется ей последним, что она видит на свете.

Говорят, перед смертью вся жизнь проносится перед глазами, бла-бла-бла…. Ни черта не проносится. Предсмертный миг Кейт был краток и пугающе пуст – ни воспоминания, ни звука, ни последней мысли, ни последнего желания.

Нет, последнее желание было. «Не подходи ко мне. Вернись к стене. Не стой близко от меня».

- Вот что я тебе скажу, - он, будто в назидание, поднимает вверх указательный палец, похожий на бревно. Мол, послушай старого дядю. Он делает еще шаг, и еще. С каждым шагом…чем ближе он подходит – тем больше он становится, этот человек. Он слишком большой Злой Дядька. Слишком большой для того, чтобы прикончить маленькую тощую Кейт в душевой кабинке. – Почему бы тебе просто…

Вот он, этот самый миг, когда ты перестаешь быть на этом свете. Когда душа отделяется от тела. Почему бы ей просто что? Не заткнуться? «Почему бы тебе просто не сдохнуть прямо здесь»? Да, черт возьми, и в самом деле – почему бы нет? «Я прожила хреновую жизнь». Прощайте все.

- …не принять хороший горячий душ? – и он проходит мимо, задев ее руку краем жилетки. Последний миг откладывается. Она не чувствует восторга или облегчения. Просто здравствуйте снова, здравствуйте все еще раз. – Проснись окончательно, смой с себя вчерашний день и начни новый на свежую голову.

Он заходит ей за спину. Она разворачивается следом, разворачивается на его голос, который – о, чудо, - не отзывается больше головной болью. Разворачивается, будто крепко привязана к этому голосу – от него боль стихает и так нестерпимо клонит в сон, мягко, но настойчиво и сильно, будто все беды последних дней навалились разом ей на плечи.

- Тут хорошее чистое полотенце, - полотенце и впрямь хорошее, пушистое и чистое на вид, зеленого цвета. - Шампунь, - нераспечатанный. Даже из своего угла она видит – шампунь «Для тусклых и ослабленных волос», зеленого цвета. Ублюдки. – Мыло…, - в бумажной упаковке, нераспечатанное, зеленого цвета.

Он открывает рот, чтобы продолжить – показать, как обращаться с душем, куда вставать ногами, откуда льется вода, в какую сторону крутить кран, намылить и потереть ей спинку.

Кейт чувствует страшное раздражение. Такое сильное, будто он уже битый час толкует о полотенце. Будто он глупый, надоедливый, капризный и при этом чужой ребенок. Будто он не понимает простых и очевидных вещей.

- Я не буду мыться при тебе! – говорит Кейт так громко и твердо, как только может, и так, будто повторяет это уже не в первый раз, а до него все не дойдет.

Кейт видит у него на руке здоровый перстень, такой же громадный, как и весь он. Она не успевает подумать об этом и не хочет, но перстень от этого никуда не девается с его руки.

Он медленно поворачивается к ней, и искреннее недоумение написано на его лице. Он удивлен. Нет – он шокирован, он сбит с толку, выбит из седла.

О, нет – в этом племени так не принято? Это против правил? Она подорвала устои этого мужика? Насрала ему прямо в душу?

Скажи она что-нибудь вроде «Я люблю тебя, Большой Бородатый Человек. Утащи меня в джунгли и возьми на шкуре мамонта» - он изумился бы меньше.

Кейт больно и противно. Ей очень. ОЧЕНЬ хочется в душ – в горячий, чистый душ, чтобы зеркала и кафельные стены запотели, а от покрасневшей кожи валил пар. Она встанет под душ, подставит худые плечи под упругие струи, откроет рот и напьется воды из-под крана – выпьет столько, сколько захочет, а потом будет пить через силу. Она знает – если чувствуешь себя, как с похмелья, значит и действовать надо как при похмелье. Она будет пить, пока ее не начнет тошнить, чтобы справиться с обезвоживанием. Горячий душ выведет токсины – это умное слово «токсины», оно отчего-то подходит жирному старому ублюдку, глядящему сейчас на нее в упор с видом невинного, испуганного младенца.

Боль крепчает. Говорят, когда болевой порог перейден, человек теряет чувство стыдливости и приличий. Он выбегает голым на улицу и, сверкая задом и гениталиями, бежит туда, где ему помогут снять боль. Или лежит голым, не двигаясь, закусив губу до крови, и слушает, слушает без конца боль, пульсирующую…где-то, где она пульсирует, и пусть целый мир увидит его срам – он не прикроется, он будет слушать дальше.

Еще чуть-чуть, еще пара приступов мигрени, и она нарушит только что данное слово. Скинет шмотки прямо тут и бросится в душ, даже если вся команда Других встанет в дверях, прильнет к дверному глазку, полезет в окна.

«Пожалуйста, не стой близко. Выйди поскорее». Она и так разбита, побеждена и унижена. Прояви деликатность – дай ей не опозорить себя еще больше. Одежда – последняя защита, которая у нее осталась, последний барьер, последняя гордость. Лучше она напьется шампуня для ослабленных волос и умрет в муках на полу, чем встанет здесь совершенно голой перед тобой. Выйди.

И вдруг он начинает смеяться. Этим самым грудным смехом, от которого Кейт сковывает такой страх, что подгибаются колени и потеет спина. Он смеется так искренне, громко и от души – запрокидывая голову назад, сотрясаясь всем телом, - что Кейт прислоняется к стене, чувствуя, как от страха слабеют ноги.

А дальше все происходит очень быстро. Не переставая смеяться, он молитвенно складывает руки на груди и, согнувшись в шутовском, издевательском полупоклоне, отвечает басом:

- Кейт…, - тут он делает паузу, скалится до ушей, и в воздухе между ним и ней будто звенит «ТЫ. ПОЛНАЯ. ДУРА!». - Ты не в моем вкусе.

Он смеется еще сильнее, и глаза его снова темнеют – игривость, которой они светятся, кажется Кейт зловещей и страшной, кокетливая похабная ухмылка на этой грубой, будто вытесанной топором роже кажется ей гримасой ужасного будущего, которое ждет ее за стенами душа.

Продолжая хохотать так, что боль в висках Кейт звенит так же, как железные дверцы шкафчиков для одежды, он уходит. Он вышел. Развернулся и вышел, веселясь от души – такое презренное и жалкое создание она, эта Кейт, что ее можно оставлять одну, не опасаясь побега. Не опасаясь ничего.

Кейт, пойми – ты настолько не в моем вкусе, что наивно и смешно было даже предположить, что мыться в моем присутствии – неудобно. Видела бы ты себя в зеркало, Кейт. Давно смотрелась? Кейт, ты страшна, как атомная война. Ты - родная дочь Кащея, Кейт.

Она в панике крутит головой, будто все пережитое она ощущает как опасное и независящее от нее обстоятельство, а не как свой позор и унижение.

На сгибе локтя чьей-то заботливой рукой прилеплен пластырь. С ваткой. Она отрывает его, не зная зачем – наверное, затем, чтобы посмотреть, ЧТО там. Там маленькая дырочка от укола.

Кейт смотрит на свою руку и не может насмотреться, будто заново ее обрела или видит в первый раз. Кожа под пластырем, очевидно, была протерта спиртом. Она нежная, чистая и розовая. А вокруг – грязная, и эту густую грязь Кейт шестьдесят семь дней принимала за шоколадный тропический загар.

Теперь, когда Страшный Большой Мужик ушел, Кейт кинулась в душ. Сейчас она смоет с себя вонючий и пыльный «тропический загар» - соскребет ногтями, раз уж про мочалку забыли.

И, вместе с грязью, она смоет с себя липкий, глумливый и пристальный взгляд того, кто теперь будет все время стоять близко от нее и держать ее за локоть.>

дебаты

Thu, 21 Sep 2006 11:23:52 GMT

во у нас какие с Ромулом дебаты. Читать любителям побеседовать о судьбах человечества и религии и прочем таком.

<очень хорош сказано про миф. сознание :0)

меня вот тоже многие не понимают, потому как у меня сознание именно такое :0)

Ахиллес пёр как танк именно потому что он был практически бессмертен %) и одновременно он знал что будет поражён в своё единственное уязвимое место - это фатум. но предпочёл короткую славную жизнь прозябанию

Да не мифологическое у тебя сознание в полном смысле этого слова:))))))))) Человек - он вообще во все времена все себе объяснял - он без этого не может никак. Такого, чтоб он жил и чего-то в этой жизни не понимал не было никогда. Только сейчас мы живем и знаем, что солнце встает и садится потому как земля крутится, а раньше человек спокойно жил и знал, что это так, потому что Ра в своей колеснице или там еще кто по небу гоняет.
ТАк что можно или сказать, что у нас у всех мифологическое сознание - собрание мифов о том, почему вмире все устроено так, а не иначе, наши представления, ибо и сейчас находятся люди, которые верят, что это леший с эльфами их в лесу запутал, а не водяры они надрались и в трех соснах заблудились (мой школьный учитель ИЗО:))))))). И весь вопрос в том, что считать мифом. Вот дуализм волна-частица -это шо? Тоже вроде как миф. которым объясняются некоторые явления. Законы механики, знания о космосе...в общем, наверняка лет через 500, если будем живы, наша физика будет казаться чем-то вроде игрищ Гоги с Магогой. Другое дело, что в искусстве, в таких вот фильмах о древности, нужно сыграть на контрасте их мифологического сознания с нашим, куда более развитым. А, да - или можно ввести какие-то критерии, по которым миф отличаетс я от немифа, от факта, то есть, от правды, ну и разделить: сказать вот тут мы пока что в силу нашего НТП довольствуемся мифами или полумифами, а вот тут вот уже совсем не мифы, а самая что ни на есть правда жизни. но второй вариант такой спорный и столько с ним геморроя, что мне лично легче принять концепцию о всеобщем и вечном мифологическом сознании, различающимся качеством мифа. Это не значит, что "все туфта, все относительно" и прочий фаталистический бред, а значит просто что я не особенно верю во всемогущество человеческого разума и сознания. Думаю, нам надо делать не хилую скидочку на то, что мы знаем мир урывками и много домысливаем искусственно, чтобы увязать все друг с другом. Хотя, конечно, чем дальше, тем, наверное, эта система знаний о мире, в общем-то, ближе к истине.

Ну дя. стараться, конечно, надо, но, по-моему, познание Вселенной скромными средствами человеческого разума и сознания, да при небольшой продолжительности жизни, - это как ра тот случай, когда главное - участие. Главное - процесс, ибо результат-то кто оценит? Вот. Ща я это скопирую в пост и еще про политеизм добавлю. вопросец у меня к потивникам монотеизма назрел:))))

Дык. Итог. 2 пути вижу: 1) принять концепцию об этакой глобальной мифологичности человеческого сознания. Обрывчоные и неприложные факты действительности мы увязываем хиленькими или не хиленькими условностями, эдакими схематичными эскизами. В общем, той же математики в природе нет - это, в общем, универсальный язык, отличный, не допускающий двусмысленностей, но требующий большой способности к абстракции, которым мы увязываем вместе наши факты и наблюдения за природой и ходом вещей. Можно назвать это мифом? Не знаю...но можно попробовать! 2) выбрать критерии, по которым миф отличается от неприложной истины. Здесь будет очень очень много сложных философских споров, но, наверное, это возможно. и разделить всю систему наших знаний об окружающем мире на две категории: мифы и немифы. и дальше смотреть, чего больше и решать, куда нам итить.

а теперь обещанный вопос с политеистам. Ладно, религия. А как быть с моралью? А общем, религия - в основном не только объяснение всего, не только основа культуры и прочего, но и общественная мораль. Такая мораль, которую каждый поймет, и без нее никак - ведь люди-то существа стадные, общественные, правила, регулирующие совместную жизнь нужны и без них никак. что дает нам монотеизм? мораль. ОДНУ. Общую на всех. Отправную точку, по которой люди друг друга судят и от которой строят свою жизнь. А что нам дает политеизм? Многобожие. причем боги связаны между собой какими-то мелочными человечскими срачками. Много правд. Много истин. и моралей много. Я совершил страшный и непростительный грех по отношению к одному богу, зато это истиный подвиг по отношению к другому, а, стало быть, я могу объявить, что мой покровитель - тот бог, который позволяет мне вести себя как мне хочется, и делать, что хочу. Все можно? Да, есть еще людской суд - за то-то и то-то мне дадут такой пизды, что за ушами будет трещать, но разве хорошо, когда останавливает не "нравственный закон во мне", а страх людской расправы? Да и как жить мыслящему человеку без отправной точки? Когда один бог говорит так, другой - эдак. Опять же, политезим сильно ограничивает бытие. Есть у нас богиня мудрости, бог войны, бог того, сего, всяких простых радостей жизни, а, может, меня такое волнует и такое мне надо, для чего бога нет? "Если Бога нет, то все можно". А политеизм, выходит, суть то же безбожие.>